Михаил Хазин и «экономикс»

Михаил Хазин в своих книгах и интервью последовательно противопоставляет две «экономические науки»: классическую политэкономию и «экономикс» как неоклассическую / неолиберальную версию, ставшую стандартом на Западе. В его версии политэкономия строится от макроуровня к микро, через категории стоимости, капитала, классов, прибыли и пределов роста, а «экономикс» стартует с индивидуального потребителя и фирмы и пытается вывести макродинамику из агрегированной микрорациональности.

Ключевой обвинительный пункт: «экономикс» специально переразметил язык науки так, чтобы убрать тему конечности капитализма. В интервью и предисловиях к книгам он прямо пишет, что в языке «экономикс» нет корректного способа обсуждать «конец капитализма» и структурные кризисы насыщения рынков, поэтому любая теория, выходящая к выводу о системном пределe, автоматически оказывается за пределами мейнстрима.

Вторая линия обвинений касается табу на саму теорию. По его словам, пока его прогнозы выглядели маргинальными, их называли «бредом»; когда прогнозы начали сбываться, теорию не стали обсуждать, а начали выдавливать в нишу «конспирологии», чтобы не легитимировать иной язык и иную картину мира (источник).

Что происходит в западной экономической мысли на самом деле

Западная экономическая наука после 2008 года не осталась в коме. Внутри мейнстрима развернулась серия жестких разборов собственных инструментов: от критики моделей DSGE до обсуждения провала прогнозов и внедрения новых методов оценки рисков, включая климатические шоки (источник).

Появился целый пласт «языка кризиса»: secular stagnation, debt overhang, balance-sheet recession, financialization. Международные институты вроде Банка международных расчетов анализируют долговые перегрузки, пузыри активов и стагнацию через неоклассические модели.

Гетеродоксальные течения также активны: посткейнсианцы, марксисты, экологи-экономисты обсуждают пределы расширения спроса, роль финансового сектора и возможную «концовку» капитализма. Пример Cambridge Journal.

Даже в мейнстриме есть признания ограниченности моделей: Стиммерс, Саммерс, Бланшар и др. обсуждают хронический дефицит спроса, падение ставок, пределы QE и перегрузку долгов.

В работах по критике DSGE признается, что такие модели игнорируют финансовую нестабильность, распределение богатства и внеэкономические шоки.

Где Хазин попадает в точку, а где перегибает

Критика «экономикс» как идеологического фильтра у Хазина убедительна. Неоклассика действительно исключила из дискурса темы классов, власти, пределов капитала.

Но утверждение, что западная наука не может описать кризис, неверно. Есть десятки моделей долговой стагнации, финансиализации и перегрузки капитала. Просто они сложны и не укладываются в один нарратив.

Фраза «никто не понимает кризиса» рушится при взгляде на массив самоанализа после 2008‑го: там много честных признаний, споров, отказа от старых моделей.

Тезис о «языковом барьере» точен в политическом смысле. Язык высоких кабинетов выхолощен под вечный капитализм, иные слова там — токсичны. Хазин точно указывает на этот «блок в лексиконе».

Но он игнорирует весь западный гетеродокс — от посткейнсианцев до экологических экономистов. Когда он говорит, что «у них нет вообще ничего», он несправедливо сводит весь Запад к неолиберальному мейнстриму.

Политический слой его теории — риторический, мобилизационный. Фраза «они никогда не найдут выход» работает как лозунг. Но в реальности элиты ищут выход — просто в своих координатах и с другими интересами.

Грубо в процентах

• Концептуальное ядро — 70–80 % правомерности.
• Тезис о «языковой немоте» — 20–30 %: язык есть, но он фрагментирован и политически некомфортен.
• Итоговая оценка: 50–60 % содержательной правды, усиленной до риторического маркера.